Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Клавдия! Твой начальник приехал!

Девушка вздрогнула, остановилась и внимательно смотрела на мальчишку. Но тот как ни в чем не бывало побежал дальше.

Я подошел поближе, девушка оглянулась, и я понял по лицу, что это не девушка, а женщина. Лицо у нее темное, узкое. Над черными сросшимися бровями собрались морщинки. Черные раскосые глаза смотрели на меня с ожиданием и даже с каким-то испугом. Поздоровавшись, я сказал, что ищу, где бы переночевать.

— Можно у меня, — сказала женщина, — правда, детишек много, но изба большая. С вами больше никто не приехал?

— Нет, никто, — сказали.

Прошли к избе. Поднимаясь по ступенькам крыльца, она спросила:

— Вы из Москвы?

Покачав отрицательно головой, я сказал, что не из Москвы, а из Ленинграда.

Очутившись в избе, я удивленно оглянулся. Стены ровно и аккуратно оклеены голубыми обоями и завешаны картинами. Прямо напротив двери висит большая картина с прозрачно-голубой врубелевской девушкой. Прежде я видел ее в музее, то есть там, где не удивляешься ничему, а восхищаешься. В музее я почему-то больше обратил внимание на сочетание голубого и темных тонов, ясно передающих прозрачность и чистоту образа. Но здесь одежда девушки и фон выполнены грубее, и внимание притянули большие темные глаза девушки, которые выражали укор и просьбу, боль и жалость. Рядом с этой картиной — еще копии Айвазовского, Репина, Шишкина. Картины выполнены на полотне, и очень хорошо, если не считать, что кое-где они недописаны и недописанные места обрезаны.

Сразу же бросилось в глаза убранство комнаты. Дощатый пол выскоблен и чисто вымыт. Темные комнатные углы, которые в других избах обычно захламлены или заставлены сундуками, пусты и чисты. У окна тумбочка, а на ней приемник с батареями. На окнах свежие белые гардины. Повсюду в больших стеклянных банках хвойные ветки, собранные букетами…

Прожил я несколько дней у Клавдии Петровны. И все эти дни наблюдал, как хозяйка каждое утро умывает свое мужичье, одевает в чистенькое, а вечером заставляет ребят мыть ноги и умываться. Посуда в этой семье как у городских: на каждого мальчика по тарелке, вилке, у каждого своя чашка. И причем употребляется все это не от случая к случаю, а ежедневно, как будто все время, как существует изба, в ней жили эти предметы. И еще я заметил: что бы хозяйка ни делала в избе, чем бы ни занималась, она то и дело выглядывает в окно, выходящее на дорогу, и мельком внимательно смотрит вдоль нее. И возникало впечатление, будто и хозяйка, и эта комнатная чистота, и картины постоянно кого-то ждут — вот-вот должны приехать дорогие гости.

На ферму ходит Клавдия Петровна только четыре раза в неделю: в понедельник, среду, четверг и субботу. В остальные дни занимается своим хозяйством и детишками.

При мне в один из очень жарких дней приехал директор совхоза. С утра ходил по ферме, проверял качество сливок, масла, наличие тары для упаковки масла. Ругал за неопрятность в молокосливной. Потом заглянул в избу Клавдии Петровны. С кряхтением и ворчанием ввалился в избу, уселся на стул, который едва не развалился под ним, и проворчал:

— Клавдия, дай-ка попить чего-нибудь холодного… Она принесла из погреба кувшин холодного молока, и Червинин выпил все молоко за два приема. Выпив, оглядел картины и заворчал:

— Эх, Клавка, Клавка, если б не столько детишек у тебя, взвалил бы я на тебя всю ферму… Руководила бы… Всучил бы и спокоен был… А то в сливной опять грязь развели… Питомник для мух, а не ферма. Он помолчал, огляделся, будто впервые здесь был, с удовольствием потягивая свежий прохладный жилой воздух избы.

— Надо же было тебе собрать этакий детский сад! Сдай ты их в интернат томиловский. Нынче заканчивают его. Самой легче будет.

Клавдия Петровна стояла у стены, сложив на груди руки и печально улыбаясь.

— Ты и скажешь, Иван Иваныч! — заметила она. — Уж какой ты ни есть директор, а все одно — мужик, так и есть мужик. Пойди сдай своих!

— Я не про твоих, дуреха. Я про Ольгиных.

— А мне теперь все одинаковы.

Директор помолчал.

— Так. Ладно… Заходил к Ефиму — нет его, подлеца, дома. В тайгу на ночь подался. Вернется — передай: бычков пусть готовит к отправке в Енисейск. Требуют. Баржа на днях подойдет.

— Ладно.

Поднявшись, директор спросил:

— Что там — вестей никаких нет?

Она покачала готовой.

— Нету, Иван Иваныч.

Директор напялил на голову картуз, попрощался и вышел.

Вечером Клавдия Петровна снова рассказывала о Фене, о себе. Она не верила, что Феня где-то могла пропасть, и ждала ее. Вспомнила Охлопкова.

— Пошто мне на него обижаться, — закончила Клавдия Петровна рассказывать, — я-то сама какая-то шальная была. Бревна избы казались позолоченными! Беда… Ну да что ж… Вот теперь о себе и не думаю. Жду Феню… Не пропала она — это я знаю… Как пустят у нас электричество, может, и он заедет когда — посмотреть на своего Митю. От Москвы сюда в нынешнее время много ли дней езды?

1961

Жизнь покажет

1

Город маленький и старинный. Лет триста назад он был крепостью. От нее на восток через степь тянулся до самого Дона так называемый Турецкий вал. Остатки его сохранились до сих пор. Где были на нем сторожевые посты, там лежат теперь большие степные деревни Погромецкое, Стрелецкое, Малые Строжки, или Острожки. Речка Руська омывала когда-то город с трех сторон. Теперь она спрямилась, местами похожа на ручей, который прячется под правым крутым берегом. Новый человек не сразу заметит ее, удивится, откуда ниже по руслу берется вода. А до войны речка была полноводной. Метрах в пятистах стояли шлюзы и плотинка. Это место называли Шумами: день и ночь шумела вода, падая через затворы, пробиваясь под ними.

Чудесное было место, песчаные берега покрывали пушистые ивы. Рыба водилась в реке. На Набережной улице даже жили потомственные рыбаки. Поставляли на рынок головля, щуку, налимов, сомов, окуней. На пескарей, бычков-песочников рыбаки не обращали внимания. Их длинными снизками носили ребятишки.

За мостом и лугом была протока, называвшаяся почему-то Айдиром. Там водяная птицесовхозовская мельница стояла. Во время войны, когда бомба попала в завод постного масла, городской механик Авдеич Мильковский пристроил к мельнице — крупорушку. Авдеича на войну не призывали. Левые ребра у него были сросшимися